Cемь дней в Москве. День третий

Когда в пять часов утра я проснулась от неудержимой тошноты, то поняла, что теперь настала моя очередь умирать. Я пулей понеслась в ванную, и сделала это очень вовремя, потому что процесс выворачивания уже пошел, и его нельзя было ничем остановить. С каждым часом мне становилось все хуже и хуже. Побеги в ванную не прекращались, и к семи часам утра я поняла, что добраться до Проспекта Мира, где мы договорились встретиться с Аллой, я уже не смогу. Я позвонила ей и попросила приехать в гостиницу.

Мне необходимо было сделать еще один важный звонок, но я тянула время, потому что не была уверена, что смогу попасть сегодня на долгожданную встречу с бывшими одноклассниками. За два месяца до нашего приезда они выбрали удобный для всех день и уже через несколько часов должны были собраться. Переносить встречу на один из ближайших дней представлялось мне практически невозможным, а отменять ее было до боли обидно. Поэтому оставалась последняя надежда на то, что к вечеру я все-таки смогу оторвать голову от подушки.

Приняв окончательное решение, я набрала номер мобильного телефона Володи Борисова или, как мы его называли в классе, Вовочки, Вовочки-отличника, у которого весь наш класс списывал решения задачек по математике. «А, Иришка, привет!» - начал он звонким, радостным голосом - «Что?... Отравилась?... Плохо?... Да, все будет хорошо, к вечеру поправишься...». Я посетовала на то, что хотела бы купить каких-нибудь деликатесов и вина к столу, но в моем состоянии .... «Не волнуйся, я все куплю, а ты мне потом отдашь деньги». С оптимистическим настроем я повесила трубку, но через несколько минут болезнь опять дала о себе знать.

Около десяти часов утра одетая в ночнушку, а поверх нее в Володину рубашку, я встречала Алевтину, лежа в кровати в полуобморочном состоянии. Меня бил озноб, цвет моего измученного лица был такой же белый, как наволочка гостиничной подушки, глаза впали, а немытые волосы никак не хотели укладываться и торчали в разные стороны. Но Алка была своим человеком, и я не очень волновалась о своем виде. Главное, что мы все-таки встретились.

Она вошла в номер с огромным букетом сирени, и в комнате сразу запахло весной.
С Аллой мы не виделись лет пять, с тех пор, как она приезжала ко мне в гости в Калифорнию, и я очень ей обрадовалась. Выглядела она, по сравнению со мной, вполне здоровой, но глаза выдавали. В них я прочла усталость и озабоченность. Она устроилась на единственном стуле в нашем номере, который поставила так, чтобы сидеть ко мне лицом, и мы начали беседу.

После тяжелых месяцев, проведенных в госпитале, а затем в своей перловской двухкомнатной квартире, в которой последнее время живет ее двадцатишестилетний сын Костик со своей девушкой, она собиралась уехать в деревню. В четырех часах езды от Москвы, в глухой деревне, посреди озер и лесов, стоит ее сруб, который она купила несколько лет назад, чтобы пожить вдали от городской суеты и любимого сына Костика. Они с мужем Валерой живут там круглый год - выращивают овощи, разводят кур и коз, собирают ягоды и грибы, ловят рыбу. Алла только на десять лет старше меня, но, придя к выводу, что городская жизнь ей опостылела, ушла в монашки, в лес. Как она говорит, сблизилась с природой и нашла в этом душевный покой. Только в очень холодные зимы она приезжает в свою квартиру или по острой необходимости, такой, как последняя операция, а Валера, превратившийся в деда Щукаря, живет там безвылазно, потому что не может бросить хозяйство.

Будучи очень энергичной и предприимчивой женщиной, не так давно успешно продававшей «герболайф», не желая и в деревне сидеть без дела, Алла придумала идею нового бизнеса, который, по ее мнению, мог бы стать очень популярным. Она решила, что в своей деревне сможет принимать на отдых пару иностранцев в месяц, которые за экзотику посидеть в туалете с дыркой вместо унитаза и быть покусанными комарами захотят платить деньги, и что я смогу отыскать ей этих сумасшедших в Америке. Где-то я уже читала о подобном бизнесе. По-моему, в каком-то детективе, где желающих получить острые ощущения отправляли в действующую тюрьму и сажали в камеру с настоящими заключенными или оставляли на произвол судьбы в заброшенной избушке в глухом лесу. Но тогда мне показалось, что это - из области фантастики.

«Я бы их поила парным молоком, Валера бы устроил им настоящую рыбалку на озере...., а какой у нас там воздух чудесный!.... Ну что?... Разве плохая идея?» - с надеждой спросила Алевтина. «Алла, я, конечно, предложу это всем моим знакомым и клиентам, но ничего обещать не могу», - ответила я, а про себя подумала: «Никто, кроме меня, не захочет лететь из Лос-Анжелеса четырнадцать часов на самолете до Москвы, затем часа два добираться на такси до железнодорожного вокзала, потом ехать четыре часа на поезде, а там опять на машине по колдобинам – уже до самой деревни, чтобы увидеть там стоящую на пороге лесной избушки Алку с хлебом и солью в руках».

Сбегав в буфет, в номер вернулся Володя. В руках он держал поднос, на котором в белых чашечках дымился горячий чай, а на блюдце лежали кусочки лимона. Не в состоянии даже пошевелиться, я попросила его вытащить из чемодана привезенные мною подарки для Аллы, ее мамы, Костика и Валеры. Алла очень обрадовалась целебным баночкам «герболайфа», в который верит, как в панацею, а когда увидела сережки, которые я с любовью выбирала для нее перед отъездом, воскликнула: «Я всю жизнь мечтала иметь сережки с голубым камнем!» и тут же примерила их. И мне стало очень приятно. Алевтина тоже принесла мне подарок - черную кожаную сумочку, которую, наверное, купила на последние деньги.

Мы пили чай, и я расспрашивала Аллу о здоровье ее мамы, о Валере, о вечно мотающем ее нервы Костике. Она открылась, что Костик поленился привезти ее ко мне в гостиницу на своей машине, хотя заранее обещал, и что он не платит за квартиру, и ей приходится платить из своей грошовой пенсии, потому что квартира числится на ней, и она не хочет иметь неприятности. Мне стало очень обидно за нее. Я знаю, как Алла всю жизнь баловала Костика, впихивая в него самые лучшие кусочки, покупая ему самую лучшую одежду, порой отказывая себе во всем. Ведь все это происходило у меня на глазах.

В тот год, когда мы познакомились, она поведала, что в молодости у нее был бурный роман с красавцем грузином, но его старообрядские родители не захотели, чтобы он женился на бесприданнице и нашли ему богатую невесту, родом из своей местности. Забеременев, Алла оставила ребенка и воспитывала одна, ни копейки не получив от своего возлюбленного, а с теперешним мужем познакомилась, когда Костику было лет семь.

То ли я стала выглядеть хуже, хотя думала, что хуже не бывает, то ли Алла устала сидеть на стуле, но около двенадцати она засобиралась домой. «Тебе нужно поспать», - сказала она, и мы стали прощаться. Моя встреча с Алкой получилась такой нелепой. Я не смогла погулять с ней по Москве, зайти в ее любимый Макдональдс, а потом приехать в Перловку и посидеть в ее квартире, а заодно и взглянуть на окна своего бывшего жилья. Сделать то, о чем я так мечтала у себя дома в далекой Калифорнии.

Володя посадил Аллу в машину и дал деньги, чтобы ее доставили прямо к дому. А назавтра поезд уже уносил ее к запаху леса, к парному молоку, к душевному спокойствию. Один Бог знает, когда мы еще увидимся.

После Алкиного ухода, я почувствовала себя лучше и сказала Володе, не отходившему от меня все утро, что вполне смогу остаться одна и постараюсь заснуть. Так что, если он хочет, то может провести время с бывшими коллегами по Скорой помощи, с которыми планировал встретиться еще утром. Но не прошло и часа после его ухода, как к горлу опять подступила тошнота и казалось, что еще немного, и я потеряю сознание. Испугавшись, что умру, не увидев Володю в последний раз, я тут же набрала номер его мобильного телефона. Но гостиничный телефон не соединялся с его номером, и тогда, сообразив, я набрала - Аллин. Алла была уже дома и подняла трубку. Она позвонила Володе, а он тут же перезвонил мне. В тот момент он только начал приятельскую беседу, расположившись в одном из арбатских кафе, а я сорвала его телефонным звонком, и через пятнадцать минут он был уже в нашем номере. К счастью, я не умерла. Проклятая болезнь, выжав меня, как лимон, до последней капли, решила оставить в живых.